(Людка-контрабас, она же Людка — Иерихонская труба …)

Часть первая:

Ни один закат, ни один рассвет, ни трогательная былинка в каплях радужной (именно радужной, друзи!) росы, ни еще какое природно-астрономическое явление никогда не изумляло и не приводило меня в священный трепет и в не менее священный ужас, как любимые мной всей душой люди. Человеки! Там тебе и радуга и млечный путь, и огни болотные с цветущим папоротником. И выпь в камышах стонет.

С кем только жизнь не сталкивала, Господи…А с кем еще столкнет.. Кто-то прошелестел, и растворился в памяти, а кто-то остался в ней навсегда. Пылающим конём.

Вот одним таким огненным иноходцем проскакала по нашей с Ритузой семинарской судьбе Людка-контрабас, она же Людка — Иерихонская труба (но это прозвище прижилось уже в среде теологически продвинутых граждан, для всех прихожан Петропавловского собора она была просто Контрабасихой).

Первые месяцы нашего бурсацкого бытия петь нам было благословлено только по будням, на левом клиросе. А на воскресных и праздничных службах мы стояли шеренгой вдоль солеи, перед прихожанами, для пущего воцерковления и молились «в народе». В Томском кафедральноьм соборе тогда еще существовала очень хорошая традиция пения с прихожанами на праздничных богослужениях малых ектений, не считая, конечно, положенных «Верую» и «Отче наш» за литургией.

На солею выходил диакон и запевал, дирижируя орарем, а народ подхватывал, встрепенувшись от молитвенного стояния, и пел от души веселым распевом «Уральскую» «Господи, помилуй», «Киевскую» «Величит душа моя Господа» и были в этот момент счастливы неимоверно. Пение хором сплачивает, иной раз, гораздо лучше многих других вещей, это все знают.

В этом народном пении и мы поначалу участвовали, как могли. Молодые, все голосистые,с чувством подпевали нашему диакону.Народ, тоже не отставал. Хор был могучий.

И вот на одной прекрасной всенощной,аккурат на «Величит душа моя господа» (там есть где вокально развернуться), наш уже слаженный народный хор вместе с диаконом перекрывает какой-то новый и никому неизвестный басяра. Именно басяра. Накрывает , ревом ста реактивных двигателей. Уж на что мы ребята все смелые были, а тут присели и разом все замолчали.

А отцу диакону с народом — все нипочем, поют, как ни в чем не бывало дальше, и только мы, как пришибленные стоим и выворачиваем шеи в поисках солиста. Голос несся откуда-то из-за колонны. И было в нем что-то странное. В обертонах. Он был очень низкий, плотный такой, густой, но странный. Ощущение было, что поет не человек, а сто грампластинок на низкой скорости.

В полном молчании мы простояли до конца всенощной, а голос из-за колонны исправно вступал под руку отца Владимира и заполнял собой все видимое и невидимое пространство собора. Было страшно. Как в хорошем фильме ужасов. В храм пробрался Чужой. И чужим своим голосом пел наши песнопения.

Когда закончилась служба, я первой ринулась к выходу, в надежде увидеть солиста. За колонной никого не оказалось. Ну как — никого…Солиста там уже не было, а у иконы стояла женщина. Не менее впечатляющая, чем голос Чужого. Мухинских статей. С ногами-колоннами, втиснутыми в ажурные колготы. Эти ноги меня поразили. Точней, не сами ноги, а то, что на них где-то нашлись ажурные колготы (91 год, не забывайте).

Когда я задрала голову, я поняла, что и кроме колгот там есть на что посмотреть. Тетя, при всей своей громадности, была невероятно ладно скроена и очень добротно одета. Представьте женщину ростом 1.90. Представили? Хорошо. Нога — 45, размер туловища, как миниум 70. Но он очень правильно и красиво распределен по всему телу. Готовый памятник метательнице молота с кувалдой. Одета в стиле Мэри Поппинс, камея на щитовидке, и если бы не колготы а-ля «салон Анжелика» и мужские ботинки, то все было бы вполне элегантно.

И эта величественная женщина плакала, молясь у иконы Божией матери «Взыскание погибших». Надрывно, с подвывом, где-то в третьей октаве, нараспев повторяя одну и ту же фразу:» Господи, да прости ты уже их всех, прости!». Крестное знамение она впечатывала в себя с такой силой, что, если бы, не дай Бог, она захотела вот так перекрестить обычного человека, то целыми остались бы только ботинки. Все остальное пришлось бы помещать в аппарат Елизарова.

Не скоро до моего, осложненного двумя потрясениями, сознания дошло, что так пялиться на молящегося человека просто не гуманно. Но дошло-таки, и я, пошатываясь от впечатлений побрела в наш общежитский домишко, который по религиозной надобности переименовали в «келью».

А там уже братия и сестры с пеной у рта делились впечатлениями от услышанного во время службы. И кто-то уже у кого-то выяснил, что басом этим страхущим поёт тетька. Во святом крещении Людмила, людьми же окрещенная Контрабасихой. И описывают эту тётьку. В подробностях. Да в таких, что ни Иоанну Богослову, ни тем более Данте и не снилось. Куда уж им супротив молвы народной. Дети.

Все. Пазл сложился. Я! Я одна её видела! Воочию. В метре от колгот! (не совпадали только бас и та колоратура, в которой тётка истово молилась, да разве ж это важно?). Я поднабрала воздуха в легкие и перекрыла многоголосый хор диким криком:»А я её видела!».

Все замерли.

Часть 2.

Дама, одаренная сверх меры Господом Богом такими мощными физиологическими возможностями, естественно, не могла просто только громко и гулко петь в народе на службах, вы же понимаете. И, как у любого весомого, в его понимании человека, у Людки была Миссия. У миссии этой было два радикальных направления.

Первое — Людмила была местным пророком. Настоящим библейским пророком, коих Господь Израилю не давал со времен Малахии, а Томску, — сжалился, и дал. Второе — юродство в чистейшем виде, такое Василиеблаженное, с плачем на паперти , отобранной копеечкой и прочей святой атрибутикой. Две, совершенно полярных ипостаси очень гармонично уживались в этой могучей женщине. И все это было подкреплено документами из очень серьезной по тем временам организации, в которых черным по белому был прописан диагноз — шизофрения. Согласитесь, сильное подспорье в блаженном пророческом делании.

Пророкам, равно, как и блаженным нужна аудитория. Зрители.Толпа. Соборные прихожане и священство знали Людмилу, как облупленную и уже очень вяло,если не сказать,-безучастно, реагировали на её благие вести. А тут свежая кровь — семинаристы! Для пророчеств — самые, что ни на есть подходящие граждане. И Контрабасиха развернулась! Такого шанса ни один приличный пророк не упустил бы.

Во дни великих божественных праздников на Людку снисходило озарение и она являлась в храм в особо торжественном состоянии. За литургией, как правило, уже не пела, набираясь сил для проповеди, а просто тихо плакала на «Херувимской» и «Тебе поем». По её масштабному лицу, родной сестры истуканов в с острова Пасхи, текли слезы-валуны и скатывались на камею, а потом разливались по груди-органу. В этот день она ни с кем не здоровалась и все уже понимали- да, сегодня двор церковный содрогнется.

И как только заканчивалась служба, Людмила,чеканя шаг мужчинскими ботами, авианосцем выплывала на паперть.Распинывала 45 размером зазевавшихся нищих и…Все…Не было больше Контрабасихи. На паперти, над всеми, над миром, над праведниками и грешниками, как ядерный гриб вырастал Пророк. Ни Илия- громовержец, ни Елисей, ученик его с медведем лютым, ни Иона со своим китом и не Енох не могли сравниться с Людкой. Она была всеми ими и даже немножко больше. Раскатистым басом она адресно обличала каждого служителя храма, начиная с настоятеля и заканчивая техничками.

Она знала все — кто сколько денег взял из церковной кассы и на какие нужды, кто выпил кагору за праздничным столом больше определенной ей меры, кто впал в грех блуда (эта тема муссировалась особенно тщательно) и кто и за сколько купил себе новую машину и теперь прячет её на даче. Потом, следом за священством, шла бухгалтерия. Сначала пожилым бухгалтершам напоминались грехи молодости. Кто, где и с кем. Потом всплывали финансовые вопросы — кто, где и сколько украл.В толпу летели цифры, фамилии и выписки из трудовых книжек. Апофеозом, на клокочущих баритоновых обертонах, шли номера партбилетов всего счётного бюро. Не щадила никого. Но в этом и вся суть приличного пророка — вскрытие язв общества.

Но самый страшный, на трех фортиссимо, гнев, изливался на работников трапезной. Каждый грамм песку сахарного, каждая капля постного масла была у пророка на учете. И в чей рот это попало — тоже. В качестве примера тотального воровства, Людка ловко выхватывала из толпы тщедушную Риткину тушку и трясла ее костями перед носом поварихи Надечки (в моменты проповедей Людмила всех называла уменьшительно-ласкательными именами)

-Надечка!!! Посмотри, Надечка, до чего ты довела чужих детей и посмотри до чего ты довела свою задницу! Чужие дети синие и страшные от голода, как старые собаки, а на твоей заднице, Надечка, уже все казенные халаты полопались!!! Кайся, Надечка, кайся, пока за тобой не пришел прокурор, и не вытащил из твоей кладовки осетра,два мешка муки (дальше шел весь список) и следом тебя за волосы!!!

Последними, на затухающем диминуэндо, в списке не имеющих надежды на спасение, шли соборные хористы во главе с регентом матерью Раисой. Им в вину так-же как и всем, в первую очередь вменялось полное безбожие, потом слишком большие зарплаты и курение на шестопсалмии.

— Диаволу фимиам ртом воскуряете! Потом этим ртом осанну поете! Ваалы, Кришны вы! Гореть вам в вечном огне!

Набатом звучал ее голос, перекрывая колокольный перезвон, казалось вот-вот с небес слетит огненная колесница и сам пророк Илия подхватит Контрабасиху. и вознесется она в горние обители, где нет ни печали, ни воздыхания, оставив тут нас гнить во грехах.

И тут из храма выходил настоятель, минут пять стоял возле нее, слушал ее львиный рык, а потом тихо говорил:»Люда, хватит уже, успокойся» и благословлял её. В этот момент Людмила резко затихала, скукоживалась вся, из малой октавы резко перескакивала во вторую и тут-же, чудесным образом, из Пророка превращалась в Блаженного с отнятой копеечкой. Обессиленная, садилась на ступени и лирически выла, повторяя, как мантру :»Господи, да прости ты их уже всех!»

А потом она пропадала, как Иона в китовом чреве на месяц-два, возвращалась посветлевшая и притихшая, с легким аминазино-феназепавым амбрэ и гудела из-за колонны «Уральскую» ектению и все, что по чину было положено. Молилась тонким голоском у «Взыскания погибших», а к праздникам наливалась свежими пророческии силами и шла, чеканя шаг на паперть с новой порцией обличений. Лицо сияло , камея омывалась слезами, органовая грудь ходила ходуном и голос, способный перекрыть пять духовых оркестров летел над Томском, призывая жителей его к покаянию.

Через пару лет, когда мы с Риткой уже вошли в силу духовную, поголодав, порубав гусей и украв всю архиерейскую стерлядку,сподобились и мы быть обличенными Контрабасихой. но это уже, как пишут настоящие серьёзные писатели,-совсем другая история.

Теперь, когда я читаю обличительные статьи и посты о РПЦ, я всегда вспоминаю Людку — трубу Иерихонскую и тихо радуюсь. Живет, живет дело её в веках. Жаль только, что обличительный набор всё тот же. а хочется прогресса. Новизны хочется… Да и голоса не те, не пророческие и даже не голоса юродивых, а так… Гальяны.

©Ульяна Меньшикова

©







✉ Для подписки на сайт, введите e-mail: